Как школьникам и родителям перестать бояться после резни в школе №127? Интервью с психологом.

Говорим о проблемах подростковой психики, разрушенной службе психолого-педагогического и медико-социального сопровождения, непростой ответственности родителей за сложных детей и поведении учителей после трагедии.

Наш собеседник — Ирина Мюллер, практический и клинический психолог, психотерапевт, руководитель Института психологического здоровья. Много лет она занимается комплексной семейной терапией, проблемами подросткового возраста.
— На третий день после происшествия, по опубликованным достоверным показаниям свидетелей и другим сведениям, уже можно составить примерную картину событий. Что видит в этой ситуации психолог и психотерапевт?

— Я вижу в этой ситуации, прежде всего, социальное явление. К сожалению, с подобными явлениями мы можем столкнуться еще не раз. Я работаю с детьми очень давно и долго, и вижу с годами, что становится больше жестокости. Но жестокость — не всегда издержки воспитания, черта характера и не всегда психопатология. Современная подростковая жестокость, я уверена, объяснима тем, что у детей много доступа к негативной информации: в СМИ, в культуре, в компьютерных играх. Поскольку у ребенка, у подростка, психика еще не настолько устойчива, как у взрослой сформировавшейся личности, мы получаем картину, что ребенок (особенно если им не занимаются родители и он предоставлен сам себе) может нафантазировать, что он «герой» в какой-то придуманной игре, что ему нужно «дойти до цели». И эту грань между реальностью и нереальностью перейти легко. Если при этом подросток употребляет алкоголь или наркотики, то мы можем говорить о вероятной психической неустойчивости как минимум, или даже о тяжелом психическом расстройстве. А если в характере уже есть жестокость, как черта, то на выходе — просто демонический образ.

— МВД и уполномоченный по правам детей подтвердили информацию о том, что подросток, совершивший нападение, состоял на учете в психоневрологическом диспансере. В социальных сетях разлетелась запись, где он принимает наркотики. Внезапный переход в «герой, игра, дойти до цели»?

— Как вы думаете, в каком состоянии должен находиться человек, чтобы настроиться, зайти в школу, неважно с какого входа, молча подняться на третий этаж, зайти в класс? … Ни о какой внезапности состояния не может идти речи, на мой взгляд. Я убеждена, что это было враждебное и циничное намерение. Для меня, как для специалиста, это очевидно. Конечно, ситуацию нужно проверять.

— Одна из версий случившегося — сценарий «Колумбайн». Есть предположение, что подростки хотели повторить известное нападение на школу в США. Смотрели кучу видео об этом, планировали, хотели идти от начала до конца. Одно из подтверждений этому — они нанесли друг другу серьезные ножевые ранения. Эту версию можно принимать всерьез?

— Утверждать сейчас, что это наверняка «Колумбайн», с моей стороны будет некомпетентно. Думаю, что ситуация будет всесторонне расследована и исследована. Скажу лишь, что личности с тяжелыми психическими расстройствами в каких-то периодах своих заболеваний подвержены суициду. Также подростки с психиатрическими диагнозами, с расстройствами личности, действительно могут «нафантазировать» себе «герой, игра, дойти до цели» и придумать пойти делать это. Или даже быть склонными, например, к влиянию другого лица.

Говоря о подростках, напавших на школу. Один мог подговорить другого — не исключаю, это гипотетически было возможно. Но не исключаю и другого факта: этот подросток сам мог быть ведомым. Такие дети, при наличии психопаталогии и склонности к агрессии, могут попадать под влияние значимой для себя персоны, а эта персона может иметь на него прямое влияние, например, по телефону, в переписке, как угодно. Версию влияния третьего лица, насколько знаю, не рассматривают в ситуации с подростками из 127-й школе. Но для себя я ее не исключаю, особенно после того, как один из пострадавших учеников рассказал, что один из нападавших стоял на коленях и поднимал руки, как будто в молитве. Теоретически, могло быть какое-то третье лицо, к примеру, в интернете, которое могло убеждать в высшей силе, о том, что она охраняет, или еще что-то в этом роде. Мы не можем знать, что было в голове у подростков. Но исключать такое тоже нельзя.

— Если подросток выкладывает примеры жестокости в своих соцсетях, открыто анонсирует какие-то действия, потенциально опасные для него самого или окружающих — это попытка ребенка заявить о том, что ему плохо и нужна помощь, или это все же хладнокровные намерения?

— Каждый случай индивидуален. Иногда ребенок делает это компенсаторно, но может и не иметь заявленное в чистом намерении. Он может говорить об этом, но никогда всерьез не помышлять об этом и, тем более, совершать действия. Это может быть демонстративным поведением, может быть заявлением действительного намерения. В моей терапевтической практике были разные случаи, поэтому заостряю внимание: в каждом случае нужно разбираться индивидуально и подробно.

— А кто будет разбираться индивидуально и подробно? Родители, педагоги, врачи?

— Не первый раз говорю во всеуслышанье о том, что необходимо включать психологическую помощь в систему обязательного медицинского страхования (ОМС). Потому что мы сейчас вообще не имеем возможности наблюдать, что происходит с подростками. Постоянно сталкиваюсь с этим, когда родители приводят детей, замечая уже очевидные, явные изменения в их поведении. И то, что я слышу от детей, повергает в шок. Много всего происходит на так называемых «вписках». Вы даже не догадываетесь, что там происходит…

— Лет двадцать назад на «вписках» пили алкоголь, курили сигареты, ну и те, кто постарше, зажимались на родительской кровати. Что теперь?

— Всё то же. Но ускоренное и умноженное в несколько раз. И в четвертом (!) классе уже бывает групповой секс и наркотики… пока родители на работе.

Родитель приводит ребенка со словами: «Моя девочка который день не ест и не спит». А на вопрос, а разговаривают ли они вообще с ребенком, отвечает «Ну да, мы встречаемся по вечерам на кухне». Те дети, которые не общаются со своими родителями, не смогут донести до них, что происходит. Даже если нужна помощь.

Нужно изучать подростков, изучать эту сферу детально. Выносить это на социальный и законодательный уровень. И внедрять в школы психологов. Но не тех психологов и социальных педагогов, чей уровень компетентности не позволяет не только психопатологию выявить, но даже какие-то элементарные расстройства и депрессию. Нужны специалисты в психологии, которые могли бы видеть ребенка комплексно. Таких специалистов в Перми почти нет: либо просто психолог, либо невролог (то есть медик), либо педагог. Не может социальный психолог после 4 лет обучения в ВУЗе выявить проблемы у подростка, а посчитайте, сколько всего детей в школе приходится на одного лишь социального психолога.

— В 90-е годы в Перми было вложено много сил, чтобы сформировать серьезную психологическую службу в системе школьного образования, во всех районах работали центры психолого-педагогического и медико-социального сопровождения Но всей этой службы не стало в какой-то момент. Как это могло повлиять на сегодняшних детей и подростков?

— Не стало не только этой службы, но и не стало также и клиник неврозов. Сейчас все люди с психозами в стадии ремиссии, неврозами, шизофренией просто живут среди нас. Среди них в том числе и наркозависимые подростки. Если раньше в советской медицине их наблюдали, был учет, принимались превентивные меры, то сейчас принимаются меры только по факту обращения, и то, если факт выявлен. Пусть бы была хотя бы одна клиника детских неврозов на всю Пермь, с нормальной функциональной диагностической базой, возможностью реабилитационных, превентивных и сопроводительных мер, уже можно было бы улучшить ситуацию! Хотя бы детям с острыми формами заболеваний помогали, но и этого нет…
И да — в школах исчезла база комплексного психолого-педагогического сопровождения. Она разрушена.

И это были ключевые точки. Такой результат и получаем. Если у ребенка обнаруживается психопатология, неважно какого генеза, врожденная или приобретенная, этот ребенок находится только на ответственности родителей. А что делать, если в семье сложная материальная ситуация, если в семье непростые отношения в силу разных причин, если нет контакта между детьми и родителями, если у родителей не хватает сил справляться со сложным подростком? Необходима качественная психиатрическая помощь. Может быть применено медикаментозное лечение, и ребенок станет поспокойнее, но без психологической реабилитации при склонности к жестокости результата будет мало. Отмена медикаментов — и через какое-то время «рванет». И другие службы, в том числе социальные и комиссии по делам несовершеннолетних здесь не представляю, чем могут помочь. Там, на мой взгляд, часто формализм в чистом виде.

Поэтому в систему необходимо вносить изменения, об этом мы уже говорили с представителем уполномоченного по правам детей в Пермском крае.

— До сих пор многие родители и школьные педагоги напуганы. В некоторых школах учеников на переменах не выпускают из класса, где-то учитель во время урока закрывает класс на ключ изнутри. Дети боятся. Родители боятся. Что им всем делать, чтобы это пережить?

— Да, страшно. Не боятся только психически нездоровые люди. Но не выпускать детей из класса или закрывать класс на ключ — это нагнетание. Не стоит учителям вести себя так. Когда учитель дрожащей рукой закрывает дверь на ключ, этот страх передается детям. Нужно успокоить педсостав.

Имеет смысл проводить собрания в школе, с детьми, родителями и учителями, где компетентные специалисты рассказали бы не о том, что произошло, а о том, какие перспективные меры будут приниматься в ближайшее время, на дальнейшую уверенную перспективу. Безусловно, людей нужно поддержать морально, поддержать эмоционально. Нужно выровнять психо-эмоциональный фон, сейчас он весьма тревожный и ничего хорошего принести не может.
Самое печальное в этой ситуации, что дети подумали, что это возможно. Многими из пострадавших произошедшее не рассматривается как единичный случай. «Мир никогда не будет прежним» — так говорят подростки. К сожалению, это правда. Если мы не примем мер, то столкнемся с этим вновь. Если примем, есть шансы на постепенное выздоровление.

— Как родителям со своими детьми обсуждать недавнее происшествие?

— Просто больше времени находиться рядом с детьми. Обсуждать не нападение в школе, а обсуждать как жить дальше, идентифицировать себя с будущим: «ты сильный, ты смелый, ты знаешь и умеешь, ты успешен, тебя окружаю хорошие люди, здоровое общество, что ты можешь сделать для этого общества, давай с тобой об этом поговорим». Я бы говорила о положительной будущей динамике, а не о том, что случилось. Не надо усиливать концентрацию на негативе, это усиливает общую тревожность и ничего хорошего не даст. Больше контакта с детьми и больше позитива. Дайте ребенку понять, что вы с ним, вы рядом.

Усиливать контроль, просить отзваниваться на каждом шагу — не надо. Надо объяснить, что печальный случай произошел и, к сожалению, коснулся нашей/соседней/вот той школы, но это не означает, что это повторится.

Если родители замечают, что реакция их ребенка на происшествие выходит за рамки привычного, лучше обратиться к специалисту. Нескольких детей в самом тяжелом психологическом состоянии после этого происшествия мы с коллегами готовы взять на личную реабилитацию. Также нашим Институтом психологического здоровья в самое ближайшее время будет организована психотерапевтическая реабилитационная группа для детей 127 школы. Об этой готовности на волонтерской основе мы уже сообщили детскому омбудсмену Светлане Денисовой.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.